«На несгорающем костре» Марина Цветаева и Владимир Маяковский Мама! У него пожар сердца. В.В. Маяковский Пожарные! − Душа горит! М.И. Цветаева «Твои знамена – не мои! / Врозь наши головы» − такими словами из стихотворения «Чужому» могла бы обратиться Марина Цветаева к своему современнику Владимиру Маяковскому, потому что, на первый взгляд, они действительно находятся «на двух созвездиях» − это очень разные по своему мировоззрению люди. Маяковский всегда был устремлен в будущее, воспевал технический прогресс и строительство новой Москвы, делал ставку на молодежь; Цветаева – поэтизировала прошлое, всячески стараясь сохранить культуру ушедшей эпохи, память о старой дореволюционной Москве, клялась в верности «отцам» − «поколенью с сиренью и с Пасхой в Кремле». Однако объединял их творческий и жизненный максимализм – они были безмерны в любви, в самоотдаче, в творческой растрате сил, были схожи своей бескомпромиссностью и требовательностью к себе, оба были «героями труда». Образ, который мог бы раскрыть их творческое эго, – это пылающий костер, пожар – устойчивые образы у Цветаевой и Маяковского. «Закон протянутой руки, / Души распахнутой» в сердце Цветаевой всегда побеждал. Она проявляла большой интерес к творчеству Маяковского – писала о нем в эссе «Эпос и лирика современной России», упоминала в других литературно-критических работах, посвящала стихи и бережно хранила в памяти все встречи с ним, надеясь когда-нибудь передать их на бумаге: «Про Маяковского когда-нибудь напишу, вернее запишу ряд встреч, которые помню все» (из письма М.И. Цветаевой С.Н. Андрониковой-Гальперн от 3 октября 1930). «Москвич по росту», как называла Маяковского Цветаева, переехал в столицу из солнечной любимой Грузии в 1906 году. Он очень полюбил Москву, и сейчас память о поэте является неотъемлемой частью культуры города. В поэме «Люблю» Маяковский писал о своих взаимоотношениях с Москвой: А я говорил с одними домами. Одни водокачки мне собеседниками. Окном слуховым внимательно слушая, ловили крыши − что брошу в уши я. А после о ночи и друг о друге трещали, язык ворочая − флюгер. ……………………. У взрослых дела. В рублях карманы. Любить? Пожалуйста! Рубликов зá сто. А я, бездомный, ручища в рваный в карман засунул и шлялся, глазастый. Ночь. Надеваете лучшее платье. Душой отдыхаете на женах, на вдовах. Меня Москва душила в объятьях кольцом своих бесконечных Садовых. В сердца, в часишки любовницы тикают. В восторге партнеры любовного ложа. Столиц сердцебиение дикое ловил я, Страстнóю площадью лежа. Именно здесь, в Москве, и произошла встреча Марины Цветаевой с Маяковским. Первая из известных нам встреч описана Анастасией Цветаевой. 3 ноября 1911 года в Обществе свободной эстетики состоялось первое публичное выступление Марины Цветаевой, читавшей стихи «в унисон» со своей сестрой Анастасией. По словам Анастасии Цветаевой, в зале был и Маяковский. «Среди нас был Владимир Маяковский. Он был нашего возраста. <…> Читал ли он в тот вечер – не помню». Судя по обрывочным кратким данным, которые мы можем извлечь из наследия Марины Цветаевой, она знала о Маяковском с начала его литературного пути – была знакома с его сборником «Я», слышала о его скандальных выступлениях и эпатирующем внешнем облике. В статье «Поэт о критике» она вспоминала эти детали биографии Маяковского, нисколько его не осуждая. «Славу, у поэта, я допускаю как рекламу − в денежных целях. Так, лично рекламой брезгуя, рукоплещу − внемерному и здесь − масштабу Маяковского. Когда у Маяковского нет денег, он устраивает очередную сенсацию (“чистка поэтов, резка поэтесс”, Америки, пр.). Идут на скандал и несут деньги. Маяковскому, как большому поэту, ни до хвалы ни до хулы. Цену себе он знает сам. Но до денег − весьма. И его самореклама, именно грубостью своей, куда чище попугаев, мартышек и гарема Лорда Байрона, как известно − в деньгах не нуждавшегося. Необходимая отмета: ни Байрон, ни Маяковский, для славы не пускают в ход − лиры, оба − личную жизнь, отброс. Байрон желает славы? Заводит зверинец, селится в доме Рафаэля, может быть − едет в Грецию… Маяковский желает славы? Надевает желтую кофту и берет себе фоном − забор. Скандальность личной жизни доброй половины поэтов − только очищение той жизни, чтобы там было чисто. В жизни − сорно, в тетради чисто [Чисто, читай: черно. Чистота тетради именно чернота ее (примеч. М.И. Цветаевой)]». Как особую деталь биографии Маяковского Цветаева отмечала его профессиональные занятия живописью, что в конечном итоге повлияло на стиль его ранних стихов, в которых превалируют зрительные ассоциации: Просты́ни вод под брюхом были. Их рвал на волны белый зуб. Был вой трубы − как будто лили любовь и похоть медью труб. Прижались лодки в люльках входов к сосцам железных матерей. В ушах оглохших пароходов горели серьги якорей. «Маяковский из живописи…» − писала Цветаева в статье «Эпос и лирика современной России». На его ранних стихах виден зоркий глаз художника – по словам Цветаевой − «хищный глазомер простого столяра». В поэзию Маяковский пришел «обогащенный». Он искал себя в живописи, с детства занимался рисованием, после переезда в Москву посещал занятия в Строгановском училище, брал уроки в студии С.Ю. Жуковского и П.И. Келина, несколько лет был студентом Московского училища живописи, ваяния и зодчества. Среди друзей юности и знакомых Маяковского можно назвать многих выдающихся художников – это Михаил Ларионов, Наталья Гончарова, Аристарх Лентулов, Александр Осмеркин, Илья Машков, Георгий Якулов, Владимир Татлин, Давид Бурлюк, который и подтолкнул Маяковского к поэзии, оказав ему дружескую поддержку. И в стихах Маяковский «нашел себя окончательно». Еще одним истоком творчества Маяковского Цветаева называла революцию: «Но к стихам Маяковский пришел еще из Революции, и неизвестно, из чего больше. Из революционной деятельности». Следующая встреча Цветаевой и Маяковского случилась уже после революции. Это была встреча на домашнем поэтическом вечере в квартире супругов Цетлиных – Марии Самойловны и Михаила Осиповича. Вечер был домашний, но отнюдь не камерный, на нем присутствовало много гостей – поэтов старшего и младшего поколения. От символистов были К. Бальмонт, В.Иванов, Андрей Белый, от футуристов – братья Бурлюки, В. Каменский, В. Маяковский. Были на вечере и Ю. Балтрушайтис, Б. Пастернак, П. Антокольский, В. Ходасевич, А. Толстой, В. Инбер. Вечер оказался памятным для многих. Маяковский читал поэму «Человек» и произвел сильное впечатление на слушающих. Илья Эренбург вспоминал, что по лицам участников вечера можно было понять, как они относятся к поэту и его произведению: «Вячеслав Иванов иногда благожелательно кивал головой. Бальмонт явно томился. Балтрушайтис, как всегда, был непроницаем. Марина Цветаева улыбалась, а Пастернак влюблено поглядывал на Владимира Владимировича». Маяковский на протяжении всей жизни выступал с чтением своих стихотворений не только в домашних салонах, но и в публичных местах, в больших аудиториях. В стихотворении «Нашему юношеству» он писал: «На сотни эстрад бросает меня, / на тысячу глаз молодежи». Одной из ярких примет эпохи было возникновение многочисленных литературных кафе, где поэты имели возможность живого общения со своим читателем. Марина Цветаева редко бывала в подобных местах, еще реже – читала там свои стихи. Однако осенью 1921 года она посещала кафе на Тверской, желая знать последние литературные новости. После смерти Н.С. Гумилева в августе 1921 года Москва наполнилась слухами о самоубийстве Анны Ахматовой. Встревоженная Цветаева приходила в кафе в надежде от кого-нибудь узнать достоверную информацию и сталкивалась там с Маяковским, от которого и узнала, что слухи ложные. После всех этих событий она писала Ахматовой: «Дорогая Анна Андреевна! Все эти дни о Вас ходили мрачные слухи, с каждым часом упорнее и неопровержимей. Пишу Вам об этом, потому что знаю, что до Вас все равно дойдет − хочу, чтобы по крайней мере дошло верно. Скажу Вам, что единственным − с моего ведома − Вашим другом (друг − действие!) − среди поэтов оказался Маяковский, с видом убитого быка бродивший по картонажу “Кафе Поэтов”. Убитый горем − у него, правда, был такой вид. Он же и дал через знакомых телеграмму с запросом о Вас, и ему я обязана второй нестерпимейшей радостью своей жизни (первая − весть о Сереже, о котором я ничего не знала два года)». Впоследствии Цветаева всегда подчеркивала, что первое стихотворение, обращенное к Маяковскому, было написано ею «в благодарность за Ахматову»: Превыше крестов и труб, Крещенный в огне и дыме, Архангел-тяжелоступ − Здорово, в веках Владимир! Он возчик, и он же конь, Он прихоть, и он же право. Вздохнул, поплевал в ладонь: − Держись, ломовая слава! Певец площадных чудес − Здорово, гордец чумазый, Что камнем − тяжеловес Избрал, не прельстясь алмазом. Здорово, булыжный гром! Зевнул, козырнул − и снова Оглоблей гребет − крылом Архангела ломового. Ариадна Эфрон в своих записях о матери отмечала: «Первое свое стихотворение Маяковскому – “Превыше крестов и труб…”, написанное в 1921 году, читала ему в Москве, вспоминала, что понравилось». Борис Бессарабов, познакомившийся с Цветаевой в доме доктора Доброва в М. Левшинском переулке, вспоминал, что застал в один из вечеров в этом доме Цветаеву, Т.Ф. Скрябину (Шлецер), Маяковского и Лилю Брик. По его словам, это было так: «Марина Цветаева прочла свое стихотворение, посвященное В. Маяковскому. Когда она его закончила, то Маяковский, приподнявшись с подушки и упершись одной рукой в ковер, другой стал как бы выталкивать гантели и проревел громогласно: “Поэты града Московского, к вам тщетно взываю я – не делайте под Маяковского, а делайте под себя!” Затем он почтительно повернулся в сторону Марины Ц., сидевшей на тахте у левого окна, затянутого тяжелой красивой шторой, спадавшей почти до самого пола, и сказал: – а к вам Марина Ивановна – это не относится. За стихотворение – спасибо!» (Воспоминания, впрочем, вызывают сомнения, так как других источников, в которых бы говорилось о посещении Маяковским дома Добровых, пока нет.) 28 апреля 1922 года, незадолго до отъезда в эмиграцию, Цветаева случайно встретилась с Маяковским ранним утром на еще безлюдном Кузнецком мосту. «Встреча эта, судя по записи в тетради, произошла в один из канунных дней Марининого отъезда, ранним утром, на пустынной еще московской улице. Маяковский окликнул Марину, спросил, как дела», − рассказывала об этом Ариадна Эфрон. А сама Цветаева в письме к Пастернаку выразила чувство, владевшее ею тогда: «…раннее утро… громовой оклик: Цветаева! Я уезж<ала> за границу – ты думаешь, мне не захотелось сейчас, в 6 часов утра, на улице, без свидетелей, кинуться этому огромному человеку на грудь и проститься с Россией? Не кинулась, п<отому> ч<то> знала, что Лиля Брик и не знаю что еще… (Вломиться головой в грудь)». Тогда же, в апреле, еще до этой встречи, на похоронах Т.Ф. Шлецер Цветаева узнала от Пастернака, что Маяковский высоко оценил ее книгу «Версты». Об этом она вспоминала в своем первом письме к Пастернаку из Берлина, напомнив адресату его собственные слова – и отметив свою на них реакцию: «“Знаете, кому очень понравилась Ваша книга? – Маяковскому”. Это была большая радость: дар всей чужести, побежденные пространства (времена?) Я − правда − просияла внутри». Свершившаяся революция и отъезд Цветаевой расставили их с Маяковским по разные стороны баррикад. Но Цветаева ценила талант поэта независимо от его убеждений – ей было важно, что Маяковский искренен в своем поведении, в своем видении мира. Она подчеркивала, что Маяковский задолго до революционных событий сидел за свои убеждения и пропагандистскую работу в тюрьме, о чем сам поэт упоминал в поэме «Люблю»: «Меня ж из 5-го вышибли класса. Пошли швырять в московские тюрьмы». Однако, несмотря на все расхождения, Маяковский Цветаевой был близок. В письме Ю.П. Иваску (8 марта 1935) Цветаева писала: «Думаю, в конце концов, что единственно верное связующее между людьми – сила. Мне чуждая сила роднее родной (по содержанию) слабости. Просто весь Маяковский роднее – всех воспевающих старого мира. Завод, площадь Маяковского роднее белых колонн феодального замка поэта Бунина. Мне дано – маяковским голосом – феодальные замки». Цветаева – сама воспевающая старый мир и сохраняющая его в своих стихах и прозе – была близка Маяковскому формой своих произведений: революционной формой. «Когда я однажды читала свой Лебединый Стан в кругу совсем неподходящем, один из присутствующих сказал: − Все это ничего. Вы − все-таки революционный поэт. У вас наш темп». Долгий путь Цветаевой – путь к авангардному искусству. В конце жизни она много говорила о Хлебникове, о чем вспоминал Николай Харджиев. Однако кроме формальных поисков было еще нечто, что сближало Цветаеву с Маяковским. То, что у Маяковского было антибуржуазным пафосом, у Цветаевой было стремлением к преобладанию духовного над материальным, гуманностью, равным отношением ко всем людям независимо от их происхождения. «Кого я ненавижу (и вижу), когда говорю: чернь. Солдат? − Нет, сижу и пью с ними чай часами из боязни, что обидятся, если уйду. Рабочих? − Нет, от “позвольте прикурить” на улице, даже от чистосердечного “товарищ” чуть ли не слёзы на глазах. Крестьян? − Готова с каждой бабой уйти в ее деревню − жить: с ней, с ее ребятами, с ее коровами, с проходящими странниками, а главное – слушать! слушать! слушать! – и записывать! записывать! записывать! – без конца. Кухарок и горничных? Но они, даже ненавидя, так хорошо рассказывают о домах, где жили: как барин газету читал “Русское Слово”, как барыня черное платье себе сшили, как барышня замуж не знала за кого идти: один дохтур был, другой военный… Ненавижу − поняла − вот кого: толстую руку с обручальным кольцом и – в мирное время! – кошелку в ней, шелковую – “клёш” – (нарочно!) юбку на жирном животе, манеру что-то высасывать в зубах, шпильки, презрение к моим серебряным кольцам (золотых-то видно нет!) − уничтожение всей меня − всё человеческое Мясо − Мещанство!» (Из записной книжки. 1919) Если душа родилась крылатой − Что́ ей хоромы − и что́ ей хаты! Что Чингис-Хан ей и что − Орда! Два на миру у меня врага, Два близнеца, неразрывно-слитых: Голод голодных − и сытость сытых! Очевидно, Цветаевой было близко стихотворение Маяковского «Сволочи», которое она перевела на французский язык в первые дни пребывания в Берлине в мае 1922 года. Перевод был опубликован в третьем номере журнала «Вещь» за 1922 год. Последние встречи Цветаевой с Маяковским произошли во Франции. Осенью 1928 года Маяковский приезжал в Париж – октябрем 1928 года помечена Цветаевой ее дарственная надпись Маяковскому на книге «После России». Маяковский никогда не расставался с записной книжкой, всегда носил с собой. В этот приезд у него была совершенно новая записная книжка (№ 64), на первой странице которой он записал адрес Марины Цветаевой: «Meudon (S. et O.), 2, Avenue Jeanne d’Arc M me Zwetaeva». Возможно, он сделал это со слов Цветаевой, которая была на его вечере 7 ноября 1928 в кафе «Вольтер». После этого вечера Цветаева опубликовала в газете «Евразия» (№ 1 от 24 января) приветственное слово к Маяковскому, за что потом ее преследовала эмиграция. «Маяковскому. 28-го апреля накануне моего отъезда из России, рано утром, на совершенно пустом Кузнецком я встретила Маяковского. – Ну-с, Маяковский, что же передать от Вас Европе? – Что правда – здесь. 7 ноября 1928 г., поздним вечером, выйдя из Cafe Voltaire, я на вопрос: – Что же скажете о России после чтения Маяковского? Не задумываясь ответила: – Что сила – там». Вскоре после приветствия последовало письмо Цветаевой к Маяковскому: «Дорогой Маяковский! Знаете чем кончилось мое приветствование Вас в “Евразии”? Изъятием меня из “Последних новостей”, единственной газеты, где меня печатали – да и то стихи 10–12 лет назад! (NB! Последние новости!) “Если бы она приветствовала только поэта-Маяковского, но она в лице его приветствует новую Россию…” Вот Вам Милюков – вот Вам я – вот Вам Вы. Оцените взрывчатую силу Вашего имени и сообщите означенный эпизод Пастернаку и кому еще найдете нужным. Можете и огласить. До свидания! Люблю Вас. Марина Цветаева». Об этих событиях Цветаева упоминала позднее в письме к Н. Вундерли-Фолькарт осенью 1930 года: «…с русской эмиграцией лажу плохо, живу лишь в моих тетрадях – и долгах – и если изредка раздается мой голос, то это всегда правда, без всякого расчета, как совсем недавно, когда наш великий советский поэт Владимир Маяковский (Вы, наверное, читали о его самоубийстве? Прекрасная смерть!) выступал здесь, в Париже, вернее, просто читал свои стихи. На другой день появилось мое открытое письмо к нему – ликующий зов! – Россия еще жива! А на другой день меня выкинули из всех эмигрантских газет (где изредка печатались мои стихи) – дескать, “советская, опасная”… не помню, что еще. Меня, которая в разгар революции, в 1919-м, самом страшном году, перед залом в 2000 человек вещала с эстрады о своей любви к последнему царю». Последняя встреча Цветаевой и Маяковского, по воспоминаниям Ариадны Эфрон, произошла в 1929 году. «Ранней весной 1929 года Марина встретилась с Маяковским в последний раз. По просьбе коммунистов одного из окраинных районов Парижа он согласился выступить перед французской рабочей аудиторией, в маленьком (“для свадеб и банкетов”!) полутемном зальце маленького рабочего кафе. Вечер был скороспешным, без предварительной подготовки. Один из его организаторов (товарищ моего отца) пригласил моих родителей. Ободренная немноголюдием, отсутствием знакомых (любопытствующих глаз), Марина подошла к Маяковскому, познакомила его с мужем. − Слушайте, Цветаева, − сказал Маяковский, − тут − сплошь французы. Переводить − будете? а то не поймут ни черта! Марина согласилась, но не села на предложенный стул, − привыкла выступать стоя. Маяковский называл стихотворение, в двух словах излагал его содержание, она – переводила. Он − читал. Потом были вопросы из зала и ответы в зал. Слушатели не столько поэзией интересовались, сколько жизнью и делами рабочего класса в Советской России. В те годы им не часто приводилось беседовать с человеком оттуда. Попадались и вопросы провокационного характера; на них Маяковский отвечал с привычной резкостью и хлесткостью и тут задал Марине работы, поскольку некоторые наши словосочетания вообще не имеют адекватов на французском языке. Эти общие черты − всё, что донесла моя память из рассказов родителей − сквозь сорок пять лет расстояния! − о вечере, на котором сама не присутствовала, так как присматривала дома за маленьким братом. Сделанные же Мариной непосредственно после вечера записи не сохранились − они погибли во время войны вместе с той частью архива, которая была оставлена на хранение друзьям во Франции». Многие годы радостью для Цветаевой была переписка с Пастернаком, ее духовным братом, единственным «равносущным» ей. Пастернак знал Маяковского еще со времен его футуристической юности, и оба, несмотря на сложные отношения, общались, очень высоко ставили поэтический дар друг друга. Неоднократно в переписке Пастернак и Цветаева упоминали Маяковского; в 1930 году речь, конечно, зашла о трагической кончине поэта. 18 апреля 1930 года Пастернак писал Цветаевой: «Ты все знаешь уже, вероятно, из газет. Если можно, удовлетворись тем немногим, что прибавлю о себе. Три дня я был весь в совершившемся, плакал, видел, понимал, плакал и восхищался», а летом 1931 года просил Цветаеву: «Пришли мне свое о Маяковском». Весь 1930 год прошел у Цветаевой под знаком этой утраты. «Бедный Маяковский. Кто о нем горюет как я?» − писала в тетради Марина Цветаева. Однако, по ее собственным словам, она всегда горевала «не носом в подушку», а «носом в тетрадь». Цветаевский цикл «Маяковскому» и стихотворение Пастернака «Смерть поэта» – нерукотворные памятники безвременно ушедшему собрату, воздвигнутые силой таланта, любви и горя. Выстрел − в самую душу, Как только что по врагам. Богоборцем разрушен Сегодня последний храм. Еще раз не осекся, И, в точку попав, − усоп. Было стало быть сердце, Коль выстрелу следом − стоп. (Зарубежье, встречаясь: «Ну, казус! Каков фугас! Значит − тоже сердца есть? И с той же, что и у нас?») Выстрел − в самую точку, Как в ярмарочную цель. (Часто − левую мочку Отбривши − с женой в постель.) Молодец! Не прошибся! А женщины ради − что ж! И Елену паршивкой − Подумавши − назовешь. Лишь одним, зато знатно, Нас лефовец удивил: Только вправо и знавший Палить-то, а тут − слевил. Кабы в правую − свёрк бы Ланцетик − и здрав ваш шеф. Выстрел в левую створку: Ну в самый те Центропев! Главной причиной смерти Маяковского Цветаева видела ограничение самим поэтом своей творческой свободы: «Владимир Маяковский, двенадцать лет подряд верой и правдой, душой и телом служивший − Всю свою звонкую силу поэта Я тебе отдаю, атакующий класс! кончил сильнее, чем лирическим стихотворением − лирическим выстрелом. Двенадцать лет подряд человек Маяковский убивал в себе Маяковского-поэта, на тринадцатый поэт встал и человека убил. <…> Прожил как человек и умер как поэт». («Искусство при свете совести») Память о Маяковском сопутствовала Цветаевой и в последующие годы. Именно его вспоминала она, задумываясь о собственном конце: «Мне все эти дни хочется написать свое завещание. Мне вообще хотелось бы не-быть. Иду с Муром или без Мура, в школу или за молоком − и изнутри, сами собой − слова завещания. Не вещественного − у меня ничего нет − а что-то, что мне нужно, чтобы люди обо мне знали: разъяснение. Свести счеты, хотя Маяковский и сказал: Кончена жизнь − и не к чему перечень Взаимных болей, и ран, и обид…» (из письма М.И. Цветаевой к А.А. Тесковой от 21 ноября 1934) До последних лет жизни Цветаева сохранила очень нежное отношение к Маяковскому – порой нежно-ироническое, но с безусловным преобладанием нежности над иронией. Так, в письме к Людмиле Веприцкой (январь 1940) Цветаева обращается к рекламному творчеству Маяковского, за что многие современники его так часто критиковали: «А вот реклама (не менее умилительная!) для сосок − Маяковского (1921 г.) (Первые две строки − не помню) …Ну уж и соска, − всем соскам − соска! Сам эту соску сосать готов! (Почему-то эта соска в его устах мне видится − садовой шлангой, или трубкой громкоговорителя, или − той, Страшного Суда…» Летом 1941 года в эвакуации Лидия Чуковская случайно встретилась с Цветаевой, попыталась поддержать ее, помочь. Привела к своим знакомым – те попросили Цветаеву почитать стихи. «Пока Цветаева читала, я пыталась понять, чье чтение вспоминается мне сквозь ее интонации. Вызов, властность − и какое-то воинствующее одиночество. Читая, щетинится пленным царственным зверем, презирающим клетку и зрителей. Не обольщусь и языком Родным, его призывом млечным. Мне без-раз-лич-но − на каком Непонимаемой быть встречным! Вспомнила! Маяковский. Когда-то, в детстве, в Куоккале, я слышала Маяковского. Он читал моему отцу “Облако в штанах”. И так же щетинился пленным зверем − диким, не усмиренным, среди ручных». Хотя на протяжении долгих лет, под бременем всех перенесенных испытаний Цветаева теряла силы и «тайный жар» уходил из ее жизни, до самой смерти она сохранила неистовство своей души, «безмерность» и «пожар сердца», роднящие ее с Маяковским.